Рождественская история

Я люблю Рождество, несмотря на некоторую изнурительность этого события.  В нашем Петерсфильде всё происходит вполне традиционно: закупочная лихорадка в супермаркетах, дополнительные лотки на улицах, музыканты, хоры, ёлка возле Площади и детские представления в школах и в местной церкви.

Когда-то наши дети тоже пели хором рождественские песни и изображали разных участников известного события, хорошо нам знакомых. Однако однажды мы обнаружили дополнительный персонаж там, где, казалось бы, все уже известны. Не Санта с мешком, не олень Рудольф с красным носом, а старушка со странным именем БабУшка (ударение на втором слоге). Впоследствии я поняла, что, несмотря на русское имя, она – двойник святой Епифании (по-народному, Бефаны), которая, по католической легенде, не захотела сразу последовать за волхвами, однако потом бросилась их догонять с кучей подарков. У этой истории две версии, в одной из которых Бефана так и бродит по свету в поисках Младенца, а в другой одаривает в рождественскую ночь всех малышей.  Думаю, эта женская фигура, причём возрастная, хорошо дополняет всю “группу  товарищей”.

 Про БабУшку в Англии сочиняют песенки и порой разыгрывают спектакли помимо классического рождественского действа.

Если же вы погуглите Бефану, то обнаружите, что она ещё и на метле летала. Но у меня есть своя версия этого события. Правда, на русском языке – зато тоже в стихотворной форме.

Старушку БабУшку отметят не раз

В течении праздничных дней.

Чтоб был достовернее этот рассказ,

Припомним же притчу о ней.

 

А тем, кто рождественский славя бедлам,

Не знает её до сих пор,

Не скажем: Ну как же? Не стыдно ли вам?

Ведь это английский фольклор.

 

Возможно, про степи, а также дворцы

В сомнении спросите вы.

Нет! С ней повстречались сперва мудрецы,

Что будет по-русски «волхвы».

 

Из разных концов необъятной земли

Сошлись они, сделали круг –

И дальше на север, спеша, побрели,

Хотя собирались на юг.

 

Тут ветер поднялся, метель замела,

И стало не видно ни зги.

А наша бабУшка, убрав со стола,

Поставила в печь пироги.

 

– Эй, кто там стучится? Что делают тут

Чужие?

А дикие – страх!

Три странника входят и просят приют,

Сосульки звенят в бородах.

 

Как быть? Не оставишь плутать дотемна,

Коль дверь им открыла зимой.

Сказала старушка:

– Пока я одна,

Но все уже едут домой.

 

– Ну что ж, раздевайтесь. Ведь в доме тепло.

Когда ж соберётся семья,

Расскажете честно, что вас привело

В суровые наши края.

 

Ах, как же прекрасно покушать и лечь

Тому, кто до цели дошёл.

И путники наши косятся на печь,

А после садятся за стол.

 

И греют ладони, и хвалят еду,

И спят, и заводят с утра

Про их назначенье, Младенца, Звезду,

И что им, пожалуй, пора.

 

Вздохнула бабУшка раз десять подряд,

Сказала:

– Коль это не сон,

Пускай ваш Младенец особен и свят –

Он женщиной будет рождён.

 

– Детей отмечает Господь наверху –

У нас же забота одна.

Вот вам одеяльце на козьем пуху

И чепчик из тонкого льна.

 

– Не стоит, пожалуй, всем брякать спроста

О новости важной такой.

От ваших поклонов одна суета,

А матери нужен покой.

 

– Идите уж с миром и будьте мудры

На всех перекрестках дорог.

Какими бы ни были ваши дары –

Пускай всё исполнится в срок.

 

Сейчас на дорогу припасы вам дам –

Мы доверху сумки набьём!

– А вы не пойдёте ли с нами, мадам? –

Волхвы встрепенулись втроём.

 

– Мы с вами скорей избежим передряг,

Что нам уже видятся здесь.

– Куда же? – БабУшка сказала, – Никак!

Родным тоже хочется есть.

 

– С чего бы мне с вами тащиться гуртом

Бог знает, куда – не пойму!

Я, может, нагнать вас сумею. Потом.

Когда всё закончу в дому.

 

– Ступайте. Ищите Звезду. Наперёд

Ходите по тёплой земле.

Вот так проводила. И скалку берёт.

Чтоб тесто катать на столе.

 

Когда же потом, наработавшись всласть,

Она отдыхала от дел,

А рядом большая семья собралась –

Ей верить никто не хотел.

 

А после сказали:

– Коль им удалось

Уйти по сугробам – беда!

Могли заплутать. Если живы – авось

Найти их не поздно тогда.

 

– Похоже, они не большого ума,

В пути не годны ни к чему.

БабУшка сказала:

– Отправлюсь сама!

И больше подарков возьму.

 

Тут все закричали:

– Конечно! –

И вот,

Хоть сборы и невелики,

Оленью упряжку ей сын подаёт,

А внуки таскают мешки.

 

Помчалась старушка – по кочкам, кустам,

Аж искры с полозьев – и пусть!

Посмотрит на небо:

– Ну, где она там?

Да ладно уж, не промахнусь!

 

Мы знаем, волхвы добрались без потерь.

А что же с бабУшкой самой?

Она, каждый год появляясь теперь,

Летает на санках зимой.

 

И носит мешками подарки с собой,

И дарит их всем чередой.

Ведь запросто может ребёнок любой

Быть тем, кто отмечен звездой.

 

– Тот будет удал, этот будет убог –

Всех впрок в Рождество одари!

А после, вернувшись в небесный чертог,

Печёт пироги до зари.

 

Трагедия оторванности Хаима Сутина, человека не принадлежавшего.

Родился десятым в многодетной бедной семье еврейского портного, вызывал ярость отца своей странной одержимостью к живописи.

Был не понят и отторгнут отцом.

В отличии от Шагала, который увековечил Витебск, Сутин отказался от местечка Смиловичи, где он родился и о котором никто не слышал в Париже. Говорил что он из Вильно, куда сбежал и где учился в юности.

Он жил и создавал свои шедевры в Париже, городе безразличном к судьбе гения, ютившегося на задворках бедных кварталов на грани безумия. Даже в Улье на Монмартре, своими странными эксцентричными поступками, он был не понят коллегами-художниками, и превратился в персонаж из анекдотов о Сутине.

Успех и признание сменили его места проживания на дорогие гостиницы, но он по-прежнему остается чужим среди нового окружения буржуазии. Художник пишет серию портретов Cooks, Waiters & Bellboys. Эту серию можно увидеть сейчас на выставке в галерее Курто. В портретах, в их лицах и глазах, отражается гламурный мир знаменитых гостиниц, которому они служат и который наблюдают, но к которому они не принадлежат.

Хаим Сутин пришёл в этот мир как наблюдатель, вкусил его трагизм, выплеснул всю страсть и боль в своих шедеврах и не задерживаясь ушёл.

Хаим Сутин родился 13 января и умер в возрасте пятидесяти лет.

 

ФЛОРА ТВОРТ

Городок Петерсфильд (Хемпшир), который я ещё не раз воспою, не может похвастаться большим количеством знаменитостей. Но здесь жила одна выдающаяся художница  – Флора Творт (Flora C. Twort, 1893-1985).

Вообще-то Флора родилась в Сомерсете, а в Хемпшир перебралась только после окончания Первой Мировой. А до этого она училась живописи Лондоне. В Петерсфильде же она с двумя другими молодыми дамами открыла магазин подержанных книг – прямо на Площади.

Тут надо заметить, что Петерсфильд (Petersfield) – это market town, город, где в центре есть специальное место для базара. Кроме того, в те времена возле пруда периодически происходила ярмарка, где продавали скот и прочую живность. А главным продуктом торговли этой части Хемпшира многие годы была шерсть. Причём её, например, на постоянной основе покупали испанцы.

Подержанные книги не обещали больших доходов, но девушки одновременно стали продавать бижутерию, керамику и вещи из текстиля. В результате магазин процветал и даже получил какую-то награду. Он просуществовал до 1948-го года, когда все три партнёрши решили его закрыть. После этого Флора, жившая в квартире над магазином, переехала в дом возле церкви, тоже в центре Петерсфильда, буквально в двух шагах от Площади.

Да, и она осталась старой девой, хотя некий джентльмен сватался к ней аж в 1925-м году. Однако предложение было отклонено. Это не помешало им «остаться друзьями» – в данном случае, похоже, подлинными: Флора была крёстной его дочери и вообще, видимо, как-то помогала семье.

Живопись Флора никогда не бросала – она работала акварелью, а также использовала пастель, карандаш и уголь. В основном это густонаселённые виды Петерсфильда и множество портретов, на мой взгляд, совершенно прекрасных. Похоже, Флора была не склонна часто покидать город. Зато мы можем видеть, как он выглядел в середине прошлого столетия. И даже позже – художница прожила длинную жизнь, а рисовать продолжала почти до самой смерти.

В 1934 году Флора присоединилась к Society of Women Artists, и её картины можно найти в лондонских галереях. Если вы погуглите имя на английском языке, то получите полное представление о её творчестве. А вот на русском не найдёте ничего. Правда, она внесена в список «Величайших художников мира XVII-XXI». Но на самом деле её мало кто знает – даже в Британии. Что, я считаю, несправедливо. Флора заслуживает большей известности.

После смерти Флоры всё её имущество перешло местному муниципалитету – включая более шести сотен картин. В доме был устроен музей, и мы не раз водили туда наших гостей. Помимо картин Флоры там выставлялись работы других авторов, продавались сувениры, а также было симпатичное кафе. Да и сам по себе этот домик из старейшей части Петерсфильда являлся музейным объектом со своими древними стенами, черепицей и тимбером. Внутри такие дома обычно оказываются больше, чем ожидаешь, но, однако, наверное, далеко не все картины бывшей его хозяйки были вывешены для визитёров.

Помимо Коттеджа Флоры в Петерсфильде существовал маленький музей. Он ютился в проходе между двумя улицами и, кажется, не ломился от посетителей. Хотя сам Петерсфильд посещаем туристами, и расширение этой сферы напрашивалось.

Улица Святого Петра, ведущая от старой А3 к церкви, довольно узкая. На ней всегда располагалось много важного и нужного: несколько магазинов, ветеринарня, какой-то клуб, школа для самых маленьких, полицейская станция, старый паб, парикмахерская и похоронное бюро. Другим своим концом, мимо церкви, эта улица выходит на Площадь, прямо к столикам кафе Неро – его открыли лет десять назад «по просьбе трудящихся». Якобы, были опрошены старшеклассники городской школы. Полиция в виде добротного старого здания весьма украшала эту оживлённую часть города. С ним она выглядело как-то завершённее, что ли. Хотелось бы ещё добавить, что мы-то там ни разу не бывали, а только ходили мимо. Но это будет неправдой – бывали.

И тут это наше городское отделение полиции собрались закрывать!Как так? Ведь город растёт, а с ним неизбежно растёт криминал. Буквально сразу после первых слухов на соседней улице разыгралась драма с двумя трупами в результате (первый обнаружил утром мальчик-газетчик), потом нашли повешенного наркодиллера… Но в целом, конечно, страстей оказалось недостаточно, и через несколько лет полицию таки из здания убрали. Осиротевшее строение недолго стояло пустым. В какой-то момент на нём появилась опознавательная надпись: сюда был перемещён городской музей. А скоро появился медальон с именем Флоры Творт.

Недавно мы с друзьями проходили мимо коттеджа Флоры. Там музея уже не обнаружилось, да и выглядел он более обжитым. Незнакомая женщина помахала нам из окна. Пора было наведаться в музей.

Как оказалось, дом Флоры действительно продан. Экспозиция её картин только готовится. Она будет меняться, но в бывшем здании полиции места достаточно. Милая девушка Эмма зажгла для меня свет. Я с радостью прошлась мимо старых знакомых. На моих снимках качество оставляет желать лучшего – но это пускай. И так мне пришлось подписать специальную бумагу, что я не буду использовать их в коммерческих целях. В конце концов, картины можно найти в Сети.

 

Думаю, Флора бы не обиделась на такой расклад. Кроме того, всё это очень близко друг от друга: её дом, бывшая полицейская станция, Площадь, школа, кафе, похоронное бюро… Ну, бог с ней, с охраной порядка – пусть будет больше культуры.

 

 

 

О выставке Ильи и Эмилии Кабаковых в Тейт Модерн.

 

Придя на выставку Ильи и Эмилии Кабаковых, заинтересованный зритель первым делом мог видеть простирающуюся на пол-Тэйт очередь. Мало какому гражданину России, наверное, удалось бы избежать легкой патриотической радости за неожиданный интерес к соотечественнику, и воодушевленный, он отправляется за горизонт на поиски конца очереди, где улыбающийся сотрудник сообщал:  “А, так это на выставку про афроамериканские движения в 70х. На  Кабаковых очереди нет”. Пощади же мое вялое чувство национальной идентичности, mate, хотелось сказать.

Сразу необходимо сказать, что видеть русских художников в Тэйт – отнюдь не типичная история. Некий интерес к российской арт-сцене есть у галереи Саачи, в Тейт же русский художник – большая редкость. Впрочем, Кабаковы, живущие в Нью Йорке – особый случай. Сложно проморгать значение художников как для Российской, так и для мировой сцены – побывавший на на Венецианской Биеннале, и на Документе, Кабаков стал первым пост-советским художником, который успешно увез советское искусство из России. Один из наиболее ярких представителей московского концептуализма, основавший легендарную мастерскую на Сретенке, Кабаков ассоциируется в первую очередь с жанром тотальной инсталляции, а во вторую – с книжной иллюстрацией и небольшими работами на бумаге.

Итак, осмотр выставки можно было начинать без необходимости преодолевать человеческие препятствия. Зато нужно было запастись временем. ОЧЕНЬ много текста. И сам Илья Кабаков большую часть работ выстраивает вокруг текста, и кураторы постарались снабдить все , что только можно, пространными пояснениями. Так что пришлось много читать!

Выставка открывается первыми нестуденческими работами Ильи – издевками над соцреализмом самого разного рода. Запомнился автопортрет в Сезановских тонах, который, по замыслу куратора, видимо призван иллюстрировать начало Кабаковского грехопадения как соцреалиста. Вообще, у выставки очень силён очевидный флёр бунтарства московского концептуализма против программы партии, с неким голливудским героическим акцентом. Все это можно было бы подать тоньше, чем как классическую историю про борца с режимом, но зато контекст бунтарства помогает выстроить картину места творчества московских концептуалистах в современных им реалиях для зрителя, незнакомого с контекстом.

Первые пара залов наполнены, в основном, ироничными картинами с текстами. Постепенно зритель подводился к очевидному сердцу выставки, кульминации – тотальным инсталляциям. И наконец-то видел то, что есть во всех приличных учебниках по истории искусств: “Человека, улетевшего в космос из своей комнаты”, инсталляции с подвешенными предметами и вагон, уезжающий в “будущее, в которое возьмут не всех”.

Я считаю, что самое великое, потрясающее, что Кабаков сделал за всю жизнь – это названия двух основный инсталляций . “Человек, который улетел в космос из своей комнаты” – это же хайку. Инсталляцию уже можно даже и не делать, хотя это одна из моих любимых инсталляций вообще, но я просто не устаю повторять это прекрасное название в своей голове годами. В будущее возьмут не всех – тоже шедеврально. В будущее возьмут не всех.

Было очень радостно, наконец, увидеть «человека, улетевшего..». Правда, дырка в потолке вызывает вопросы – видно, что там сверху светлая галерейная комната с белыми стенами, а хотелось бы чтобы была хотя бы тёмная. Но очень любо то, что вот такая советская интеллигентская история, вполне адекватна общечеловеческому контексту. Жизнь на Земле вообще периодически вызывает желание немедленно куда-нибудь улететь, не только из комнаты коммуналки.

Очень тронула серия-инсталляция “Биография моей мамы” – кусочки реальной, похоже, биографии, и фотографии городов, приклеенные к обоям, и все это в некоем коммунальном коридоре. И вот ты ходишь по коридору и проживаешь кошмарную, совершенно клаустрофобическую жизнь женщины, автобиографию, написанную с какой-то отстраненной, отчужденной позиции. От детства до пенсии, запертая в унылых советских реалиях, как будто случайно перебрасываемая из угла в угол какими-то большими политическими движениями. Даже просто по содержанию это невероятно сильно.

Я получила бытовую травму от искусства, пытаясь перевернуть заламинированные страницы каталогов-рисунков, как бы анимаций-комиксов.  Они дико тяжелые – пойдете – будьте осторожны, вообще не юзер-френдли! Там, в этих как-бы-для-анимации каталогах много, всякой разной темы смерти, в интересном ключе. Окно в палате умирающего, сны о смерти какой-то Анны Петровны, летающие люди, и форма всего этого очень трогательная и человеческая, рисунки немного мурзилочного стиля.

Картины последнего времени лично меня не впечатлили совсем. На фоне “Человека,…” – как-то скудно выглядят. Как будто авторы пытаются переживать травму, которая в них самих уже исчерпалась, расчесывая ее специально. Удивительно, не было известного и очень сильного проекта Кабакова с Яном Фабром.

Кабаков – великий мастер текстовых фрагментов в искусстве. Очень симпатичны все эти бесконечные маленькие истории моментов, где кто-то что-то сказал, кому-то что-то приснилось, ну и названия, конечно же. Русский – главный художественный язык Кабакова, что весьма логично для концептуалиста. Англоязычной аудитории это все, наверное, более интересно с этнографической точки зрения, чем с художественной, поэтому кураторское решение дополнительно усилить советскую идентичность выставки многочисленными пояснениями – довольно спорное. Ведь желание улететь в космос из своей комнаты – значительно шире, чем желание покинуть СССР. Но, обобщая, необходимо сказать, что выставка весьма хорошо сделана, продуманна и явно стоит посещения.

 

 

 

Invitation to our End of the Year party. December 18, Clementi House.

Larissa Itina is telling about Clementi House, ARCC and about Club’s plans for the near future. Subtitles available.

Джейн Остин

                       “Ah! There is nothing like staying at home, for all  comfort”

Джейн Остин (1775-1817) провела почти всю свою жизнь в Хемпшире. Исключение составляют три года учёбы в юности (на каком-то этапе это был Оксфорд) и город Бат (Bath), Сомерсет, где она прожила с 1801 по 1806 год. Который, она, насколько я знаю, недолюбливала, несмотря на всю его красоту. Зато ей понравился немирный Саусхемптон, куда она после Бата ненадолго переехала к брату-моряку Фрэнку.

А вот Чотон (Chawton),

в котором  написана большая частьеё произведений, Остин любила. Что вполне понятно – мне тоже нравится эта деревушка. Кроме того, там был первый собственный дом Джейн. Туда она вселилась вместе с матерью, сестрой Кассандрой и подругой сестёр, Мартой Ллойд. Которой после смерти её собственной матери стало негде жить. При этом она сама была сестрой Мэри, второй жены брата Джейн, Джеймса. Собственно, предполагалось, что Марта поселится у своей сестры, чтобы помогать ей с хозяйством и детьми. Видимо, она колебалась.

Но тут появился дом в Чолтоне, и очень вовремя: Джейн с командой уже, наверное, устала переезжать от родственника к родственнику (хотя её овдовевшей матери это, вроде бы, даже нравилось) и хотела жизни более уединённой и размеренной.

Следует, наверное, напомнить читателю, что в небогатой семье Остинов было 8 детей. Все выжили, шесть мальчиков и две девочки. Описывать здесь все их судьбы я не возьмусь. Добавлю только, что единственной сестрой Джейн была Кассандра. Та, чей жених умер от лихорадки в Вест-Индии. Та, что оставалась с Джейн до самой её смерти (уже в Винчестере, где находился лечащий врач). Которая, схоронив сестру, вернулась в Чотон и сожгла изрядную часть её личной переписки. Оставив в результате много неясностей и белых пятен в биографии писательницы.

Да, а Марта впоследствии вышла замуж за другого брата Джейн, Фрэнка. Ей было 63 года. У овдовевшего адмирала Фрэнка было одиннадцать детей – ну, вы понимаете…

Так что Кассандра доживала в Чолтоне одна. С прислугой, разумеется – без этого тогда было никак. Уф!

Теперь я, конечно, вернусь к Джейн.

Оставим её несостоявшийся брак: Томас Лефрой, впоследствии очень высоко поднявшийся по социальной лестнице, вспоминал о юношеском романе без печали. Родители молодых людей не видели перспектив в союзе двух бедняков. Насколько Джейн «хранила верность» юношеской любви (отвергнув впоследствии ещё, по меньшей мере, одно предложение руки и сердца) неизвестно. Есть догадки о других её романах, но трудно сказать сейчас, почему она так и не вышла замуж.

 

Зато, на мой взгляд, легко сказать, почему она стала известной писательницей. Помимо её собственного дара, разумеется. Практически все её издания и растущая слава приходятся на период проживания в Чотоне. Именно там, в этом доме, Джейн расписалась вовсю. Доработала первый вариант «Разума и чувств», затем принялась за «Гордость и предубеждение». И, главное, после выпуска одной книги  немедленно следовал выпуск следующей. За примерно пять лет было опубликовано пять книг. Вот что значит оказаться в правильном месте!

Напомню ещё, как Джейн и три другие женщины получили эту возможность.

У большой семьи Остинов были богатые и бездетные родственники, Найты. Озабоченные отсутствием наследника, они предложили усыновить одного из сыновей Остинов, Эдварда. Вот так и вышло, что со временем Эдвард стал владельцем большого количества недвижимости.

По некоторым версиям, Эдвард не сразу заселил своих родных в Чотон (дом сдавался в аренду). Но арендаторы съехали, общественность надавила, и в результате вся женская часть (плюс Марта) оказались устроены.

Остальные члены семьи регулярно их навещали.

Джейн Остин – это британское народное достояние. Недавно выпустили новые десятифунтовые банкноты с её изображением. Портрет этот – несколько модифицированная версия раннего рисунка Кассандры. Поместье на горизонте не имеет отношение к самой Джейн. Оно скорее символизирует еёлитературные образы. А вот чепец похож – я видела такие в её чолтонском доме. Так что достоверность соблюдена.

За что же мы так любим творчество этой женщины, никогда в жизни не бывавшей даже в Лондоне и не слишком вникавшей в исторические события той бурной эпохи? Взять хотя бы те же «Гордость и предубеждение», чью экранизацию (раннюю многосерийную ВВС-версию, разумеется) мы с девочками пересматривали несколько раз – с неизменным удовольствием. Что такого замечательного видит, например, в этом во всём моя младшая дочь, почти миллениал, современное дитя, чья жизнь бесконечно далека от провинциальных драм мелкого дворянства на стыке XVII и XIX веков?

 

Не тронем русскую классику – у меня у самой с ней непростые отношения. Но вот, например, Томас Харди, вполне себе великий, родившийся много спустя после смерти Джейн Остин. Его «Тесс» – в программе по литературе в колледже. Казалось бы – ведь страсти роковые, социальные и нравственные проблемы в одном флаконе. Да и по времени уже ближе к нам.

Однако изрядное количество яду было вылито дочерью в его адрес по ходу многочисленных эссе – и про знание жизни вообще, и про понимание женщин в частности.

– Так чем же прекрасна Джейн Остин? – спрашиваю я.

И получаю довольно подробный ответ.

Во-первых, она писала очень чётким ясным слогом, без вот этих заморочек своих предшественников-мужчин, где каждая фраза уходит за горизонт. Во-вторых, у неё было отменное чувство юмора.  Ну и психология: все эти полутона, сплетения мотивов и судеб на фоне, казалось бы, простой картины жизни.

А не наоборот, когда накручено до одури, а всё в сюжете подчинено незамысловатой идее автора. Вроде того же Харди, например.

– Вот смотри, – пишет мне дочь – первая строчка «Pride and Prejudice»: «Все  знают, что молодой  человек, располагающий  средствами, должен подыскивать себе жену». В этом вся Остин.

Далее миссис Беннет обрушивает на мистера Беннета поток своих чаяний  по поводу приезда богатого соседа. Выглядит это вполне чудовищно (особенно для современных девочек), но столь убедительно и смешно… И, между прочим, сия взбалмошная особа в результате получает абсолютно всё, что запланировала! У девушек же той поры и той социальной прослойки жизнь устроена так, что все случайные встречи на улице, вечеринки и посиделки с учтивыми беседами – это целый мир, полный побед и поражений.

 

Потому что удачное замужество – это подпора всей семье. Или же – мы знаем, как оно будет. Не у всех есть богатые братья-адмиралы.

Джейн всегда писала только о том, в чём хорошо разбиралась сама.

 

Я была в Чолтоне, но давно. Решила освежить свои впечатления – у меня осталось ощущение очень приятного, тёплого места с приветливыми людьми. Сама же деревушка вся сплошь застроена старинными домами, за которыми располагается поле с овечками.

Дом немного изменился с того времени: теперь там был магазин с сувенирами при входе. Целая куча уборных во дворе создавала все удобства престарелым посетителям и родителям с детьми. Кажется, в саду стало ещё больше цветов.

Я прошла мимо колодца, заглянулав маленькую пекарню и на кухню. Затем вошла в дом.

Всё, как положено: широкие деревянные половицы, кое где внизу – каменные плиты. Пианино, на котором дали побренчать младшей в наше предыдущее посещение. Небольшие комнаты, довольно аскетически обставленные спальни – но у каждой женщины была своя. На окне, выходящим на улицу с пабом на противоположной стороне, стоял букет свежих цветов.

Пожилая элегантная леди-смотрительница беседовала с посетителями. Большая их часть – немолодые люди. Позднее приехал целый автобус с группой седых энергичных туристов. Но я успела уже всё обойти и спустилась вниз в некотором недоумении: я не нашла ванной (ну, и туалета, само собой). Видимо, в прошлый раз это проскочило мимо моего внимания. Тогда я ещё не успела поработать кэрэром – наверное, поэтому.

 

Так что я обратилась к смотрительнице с вопросом. Вид у меня был несколько растерянный, и она поспешила мне объяснить, что в доме действительно ничего этого нет. Совсем. Вода? Её приносили в тазиках. Откуда брали? Там колодец, помните? Ну да, в кухне тоже всегда был запас, для готовки и мытья… Бельё кипятили…

Во дворе была туалетная будка для дневного времени, а на ночь – potty, да.

Ну, это-то я знаю – разумеется, никаких упражнений над фаянсовой посудиной. «Commode» оно называлось – такое кресло специальное.

Далее мы довольно долго болтали о бытовых приёмах того времени, особенно с учётом всяких женских дел и младенцев, где они есть. И даже вспомнили наши (в двух разных странах прошедшие) юные годы, когда всё ещё тоже было не сплошь одноразовым, и насколько тогдашний быт отличался от нынешнего. Не говоряуже о нём пару столетий назад.

– Мы не так много можем узнать из литературы, – вздохнула дама. – Мужчины-писатели предпочитали это не видеть, а женщины, даже такие, как Джейн, ни за что бы не стали описывать подобные вещи.

Ушла я в задумчивости, мысленно воздвигая на задах сада баньку.

Чотон не преминул меня порадовать своими старыми кирпичами, тимбером и соломой. Кукольная кошка по-прежнему висит на одной из крыш. Мысли о доме с историей, с милыми призраками по углам, с настоящими стенами, но при этом со всяким современным оборудованием, сокращающим ежедневную рутину до незначительной величины, снова завладела моим сердцем. Осень в Хемпшире прекрасна.

01.11.2017

Don’t miss the presentation of the Fiona Sampson’s new book “Limestone Country”!

On 19 October. Sands Film Studio. 19-30

Prize-winning poet and writer Fiona Sampson asks whether we ignore the influence of ecology and even geology on the ways we chose to live. Do we miss something that is both politically important and intimately concerned with our quality of life? And what do we learn by comparing experiences across cultures?

Ода переводу

Январь 2017 года в нашем клубе будет  в большой степени месяцем перевода.

У нас выступят переводчик с русского на английский Борис Друлюк из Америки и пара переводчиков из Москвы Александра Борисенко и Виктор Сонькин.

Мне хочется в связи с этим спеть короткую оду литературному переводу и его безымянным героям. Continue reading “Ода переводу”

Arcola Theatre – Revolution

Change is in the air.

Arcola’s new season investigates a world on the brink of profound change. It explores the causes and the colossal impact of the Russian Revolution 100 years on, and considers the people and ideas which could shape the next century.

Join the Revolution Project for new productions,
readings, talks, screenings, special events and more >>

Continue reading “Arcola Theatre – Revolution”